July 15, 2022

Steppe, by Anton Chekhov

Steppe was the creative turning point that made Anton Chekhov famous, at just 28. Published in 1888, the year Chekhov was awarded the Russian Academy’s prestigious Pushkin Prize, it is a sweeping tale that is a tribute to the Ukrainian steppe, in which the land, nature, and the weather are all as significant characters as the young protagonist and the interesting people he meets. Biographer Donald Rayfield said the tale was Chekhov’s “memorial to a wild countryside that was now engulfed… Steppe is literally a masterpiece.” This is just an excerpt in the novella-length tale. The entire work is available in a Russian Life Bilingual edition.

This short excerpt comes about halfway through the novella, when Yegorushka, the young protagonist who is being transported to a new town where he will attend a gymnasium, wanders off to explore a local village.

The service was over; Yegorushka unhurriedly exited the church, and began strolling about the square. He had seen a good many villages, squares, and peasants in his time, and everything that he saw was entirely uninteresting to him. Having nothing to do, and looking for anything to kill time, he went into a shop over the door of which hung a wide strip of red cotton. The shop consisted of two roomy, badly lit halves; in one they sold drapery and groceries, in the other there were tubs of tar, and there were horse-collars hanging from the ceiling; from both came the savory smell of leather and tar. The floor of the shop had been painted; the man who painted it must have been a rather whimsical and original person, for it was full of patterns and mysterious symbols. Behind the counter, his belly leaning on the surface, stood a well-fed shopkeeper with a wide face and a round beard. Apparently a Russian. He was drinking tea through a piece of sugar, and heaved a deep sigh after every sip. His face expressed complete indifference, but each sigh seemed to be saying:	Обе́дня ко́нчилась. Его́рушка не спеша́ вы́шел из це́ркви и пошёл броди́ть по пло́щади. На своём ве́ку перевида́л он нема́ло дереве́нь, площаде́й и мужико́в, и всё, что тепе́рь попада́лось ему́ на глаза́, совсе́м не интересова́ло его́. От не́чего де́лать, что́бы хоть чем-нибу́дь уби́ть вре́мя, он зашёл в ла́вку, над дверя́ми кото́рой висе́ла широ́кая кумачо́вая полоса́. Ла́вка состоя́ла из двух просто́рных, пло́хо освещённых полови́н: в одно́й продава́лись кра́сный това́р и бакале́я, а в друго́й стоя́ли бо́чки с дёгтем и висе́ли на потолке́ хомуты́; из той, друго́й, шёл вку́сный за́пах ко́жи и дёгтя. Пол в ла́вке был поли́т; полива́л его́, вероя́тно, большо́й фантазёр и вольноду́мец, потому́ что он весь был покры́т узо́рами и кабалисти́ческими зна́ками. За прила́вком, опёршись живото́м о конто́рку, стоя́л отко́рмленный ла́вочник с широ́ким лицо́м и с кру́глой бородо́й, по-ви́димому великоро́сс. Он пил чай вприку́ску и по́сле ка́ждого глотка́ испуска́л глубо́кий вздох. Лицо́ его́ выража́ло соверше́нное равноду́шие, но в ка́ждом вздо́хе слы́шалось:
“Just wait a minute; I will give it you.” “Give me a kopek’s worth of sunflower seeds,” Yegorushka said to him. The shopkeeper raised his eyebrows, came out from behind the counter, and poured a kopek’s worth of sunflower seeds into Yegorushka’s pocket, using an empty pomade can as a measure. Yegorushka did not want to leave. He spent a long time examining a box of cookies, thought a bit, and asked, pointing to some small Vyazemsky gingerbreads that were covered with mildew due to their age: “How much are these cakes?” “Two for a kopek.” Yegorushka took out of his pocket the cake given him the day before by the Jewess, and asked, “And how much do you charge for cakes like this?” The shopman took the cake, looked at it from all sides, and raised a single eyebrow. “Like this?” he asked. Then he raised the other eyebrow, thought a minute, and answered: “Two for three kopeks...” A silence followed. “Whose boy are you?” the shopman asked, pouring himself out some tea from a red copper teapot. “The nephew of Ivan Ivanich.” “There are many kinds of Ivan Ivanichs,” the shopkeeper sighed. He looked over Yegorushka’s head towards the door, paused a moment, then asked, “Would you like some tea?” “Please...” Yegorushka agreed with a bit of trepidation, though he felt an intense longing for his morning tea. The shopkeeper poured him out a glass and gave him with it a bit of sugar that looked as though it had been nibbled. Yegorushka sat down on the folding chair and began drinking it. He wanted to ask the price of a pound of sugar almonds, and had just broached the subject when a customer walked in, and the shopkeeper, leaving his glass of tea, attended to his business. He led the customer into the other half, where there was a smell of tar, and spent a long time discussing something with him. The customer, a man apparently very obstinate and pig-headed, constantly shook his head to signify his disapproval, and retreated towards the door. The shopkeeper tried to persuade him of something and began pouring some oats into a big sack for him. “You call those oats?” the customer said sullenly. “Those are not oats, but chaff, the hens will laugh... No, I will go to Bondarenko.” When Yegorushka returned to the river, a small campfire smoked on the bank. The drivers were cooking their dinner. Styopka stood in the smoke, stirring the cauldron with a big notched spoon. A bit to one side, Kiryukha and Vasya, eyes reddened from the smoke, sat cleaning the fish. Before them lay the net, covered with slime and water weeds, and on it lay gleaming fish and crawling crayfish.	“Ужо́ погоди́, зада́м я тебе́!” - Дай мне на копе́йку подсо́лнухов! - обрати́лся к не́му Его́рушка. Ла́вочник подня́л бро́ви, вы́шел и́з-за прила́вка и всы́пал в карма́н Его́рушки на копе́йку подсо́лнухов, причём ме́рой служи́ла пуста́я пома́дная ба́ночка. Его́рушке не хоте́лось уходи́ть. Он до́лго рассма́тривал я́щики с пря́никами, поду́мал и спроси́л, ука́зывая на ме́лкие вя́земские пря́ники, на кото́рых от да́вности лет вы́ступила ржа́вчина: - Почём э́ти пря́ники? - Копе́йка па́ра. Его́рушка доста́л из карма́на пря́ник, пода́ренный ему́ вчера́ евре́йкой, и спроси́л: - А таки́е пря́ники у тебя́ почём? Ла́вочник взял в ру́ки пря́ник, огляде́л его́ со всех сторо́н и подня́л одну́ бровь. - Таки́е? - спроси́л он. Пото́м подня́л другу́ю бровь, поду́мал и отве́тил: - Три копе́йки па́ра... Наступи́ло молча́ние. - Вы чьи? - спроси́л ла́вочник, налива́я себе́ ча́ю из кра́сного ме́дного ча́йника. - Племя́нник Ива́на Ива́ныча. - Ива́ны Ива́нычи ра́зные быва́ют, - вздохну́л ла́вочник; он погляде́л че́рез Его́рушкину го́лову на дверь, помолча́л и спроси́л: - Чайку́ не жела́ете ли? - Пожа́луй... - согласи́лся Его́рушка с не́которой неохо́той, хотя́ чу́вствовал си́льную тоску́ по у́треннем ча́е. Ла́вочник нали́л ему́ стака́н и пода́л вме́сте с огры́зенным кусо́чком са́хару. Его́рушка сел на складно́й стул и стал пить. Он хоте́л ещё спроси́ть, ско́лько сто́ит фунт миндаля́ в са́харе, и то́лько что завёл об э́том речь, как вошёл покупа́тель, и хозя́ин, отста́вив в сто́рону свой стака́н, за́нялся де́лом. Он повёл покупа́теля в ту полови́ну, где па́хло дёгтем, и до́лго о чём-то разгова́ривал с ним. Покупа́тель, челове́к, по-ви́димому, о́чень упря́мый и себе́ на уме́, всё вре́мя в знак несогла́сия мота́л голово́й и пя́тился к двери́. Ла́вочник убеди́л его́ в чём-то и на́чал сы́пать ему́ овёс в большо́й мешо́к. - Хиба́ це овёс? - сказа́л печа́льно покупа́тель. - Це не овёс, а поло́ва, ку́рам на смих... Ни, пиду́ к Бондаре́нку! Когда́ Его́рушка верну́лся к реке́, на берегу́ дыми́л небольшо́й костёр. Э́то подво́дчики вари́ли себе́ обе́д. В дыму́ стоя́л Стёпка и большо́й зазу́бренной ло́жкой меша́л в котле́. Не́сколько в стороне́, с кра́сными от ды́ма глаза́ми, сиде́ли Кирю́ха и Ва́ся и чи́стили ры́бу. Пе́ред ни́ми лежа́л покры́тый и́лом и во́дорослями бре́день, на кото́ром блесте́ла ры́ба и по́лзали ра́ки.
Yemelyan, who recently returned from the church, sat beside Panteley, waving his arm and humming just audibly in a hoarse, quiet voice: “To Thee we sing...” Dymov was wandering about by the horses. When they had finished cleaning the fist, Kiryukha and Vasya put them and the live crayfish together in the pail, rinsed them, and from the pail poured them all into the boiling water. “Shall I put in some lard?” Styopka asked, skimming off the froth. “Why? The fish will make its own gravy,” Kiryukha answered. Before removing the cauldron from the fire Styopka dumped three large handfuls of millet and a spoonful of salt into the water; in the end, he tried it, smacked his lips, licked the spoon, and gave a self-satisfied grunt, which meant that the grain was done. All except Panteley sat down near the cauldron and set to work with their spoons. “You there! Give the little lad a spoon!” Panteley observed sternly. “I dare say he is hungry too!” “Ours is peasant fare,” Kiryukha sighed. “Peasant fare is welcome, too, when one is hungry.” They gave Yegorushka a spoon. He began eating, not sitting, but standing close to the cauldron and looking down into it as in a pit. The grain smelt of fish, and fish-scales were mixed up with the millet. The crayfish could not be hooked out with a spoon, and the men simply picked them out of the cauldron with their hands; Vasya did so particularly freely, and wetted his sleeves as well as his hands in the mess. Yet Yegorushka found the stew to be very tasty and reminded him of the crayfish soup that his mother used to make at home on fasting days. Panteley was sitting apart, munching bread. “Grandfather, why aren’t you eating?” Yemelyan asked him. “I don’t eat crayfish... Nasty things,” the old man said, and turned away with disgust.	Неда́вно верну́вшийся из це́ркви Емелья́н сиде́л ря́дом с Пантеле́ем, пома́хивал руко́й и едва́ слы́шно напева́л си́плым голоско́м: “Тебе́ поём...” Ды́мов броди́л о́коло лошаде́й. Ко́нчив чи́стить, Кирю́ха и Ва́ся собра́ли ры́бу и живы́х ра́ков в ведро́, всполосну́ли и из ведра́ вы́валили всё в кипе́вшую во́ду. - Класть са́ла? - спроси́л Стёпка, снима́я ло́жкой пе́ну. - Заче́м? Ры́ба свой сок пу́стит, - отве́тил Кирю́ха. Пе́ред тем, как снима́ть с огня́ котёл, Стёпка всы́пал в во́ду три приго́ршни пшена́ и ло́жку со́ли; в заключе́ние он попро́бовал, почмо́кал губа́ми, облиза́л ло́жку и самодово́льно кря́кнул - э́то зна́чило, что ка́ша уже́ гото́ва. Все, кро́ме Пантеле́я, се́ли вокру́г котла́ и при́нялись рабо́тать ло́жками. - Вы! Да́йте парни́шке ло́жку! - стро́го заме́тил Пантеле́й. - Чай, небо́сь, то́же есть хо́чет! - На́ша еда́ мужи́цкая!.. - вздохну́л Кирю́ха. - И мужи́цкая пойдёт во здра́вие, была́ бы охо́та. Его́рушке да́ли ло́жку. Он стал есть, но не садя́сь, а сто́я у самого́ котла́ и гля́дя в него́, как в я́му. От ка́ши па́хло ры́бной сы́ростью, то и де́ло среди́ пшена́ попада́лась ры́бья чешуя́; ра́ков нельзя́ бы́ло зацепи́ть ло́жкой, и обе́давшие достава́ли их из котла́ пря́мо рука́ми; осо́бенно не стесня́лся в э́том отноше́нии Ва́ся, кото́рый мочи́л в ка́ше не то́лько ру́ки, но и рукава́. Но ка́ша всё-таки показа́лась Его́рушке о́чень вку́сной и напомина́ла ему́ ра́ковый суп, кото́рый до́ма в по́стные дни вари́ла его́ мама́ша. Пантеле́й сиде́л в стороне́ и жева́л хлеб. - Дед, а ты чего́ не ешь? - спроси́л его́ Емелья́н. - Не ем я ра́ков... Ну их! - сказа́л стари́к и брезгли́во отверну́лся.
While they were eating, they all talked. From this conversation, Yegorushka gathered that all his new acquaintances, in spite of the differences of their ages and their characters, had one point in common that made them all alike: they were all people with a splendid past and a very poor present. Of their past, they all – every one of them – spoke with enthusiasm; their attitude to the present was almost one of contempt. The Russian loves recalling life, but he does not love living. Yegorushka did not yet know that, and before the stew had been all eaten, he firmly believed that the men sitting round the cauldron were the injured victims of fate. Panteley told them that in the past, before there were railways, he used to go with trains of wagons to Moscow and to Nizhny, and used to earn so much that he did not know what to do with his money; and what merchants there used to be in those days! what fish! how cheap everything was! Now the roads were shorter, the merchants were stingier, the peasants were poorer, the bread was dearer, everything had shrunk and was on a smaller scale. Yemelyan told them that in old days he had been in the choir in the Lugansky works, and that he had a remarkable voice and read music splendidly, while now he had become a peasant and lived on the charity of his brother, who sent him out with his horses and took half his earnings. Vasya had once worked in a match factory; Kiryukha had been a coachman in a good family, and had been reckoned the smartest driver of a three-in-hand in the whole district. Dymov, the son of a well-to-do peasant, lived at ease, enjoyed himself and had known no trouble till he was twenty, when his stern harsh father, anxious to train him to work, and afraid he would be spoiled at home, had sent him to a carrier’s to work as a hired laborer. Styopka was the only one who said nothing, but from his beardless face it was evident that his life had been a much better one in the past.	Пока́ е́ли, шёл о́бщий разгово́р. Из э́того разгово́ра Его́рушка по́нял, что у всех его́ но́вых знако́мых, несмотря́ на ра́зницу лет и хара́ктеров, бы́ло одно́ о́бщее, де́лавшее их похо́жими друг на дру́га: все они бы́ли лю́ди с прекра́сным про́шлым и с о́чень нехоро́шим настоя́щим; о своём про́шлом они́, все до одного́, говори́ли с восто́ргом, к настоя́щему же относи́лись почти́ с презре́нием. Ру́сский челове́к лю́бит вспомина́ть, но не лю́бит жить; Его́рушка ещё не знал э́того, и, пре́жде чем ка́ша была́ съе́дена, он уж глубоко́ ве́рил, что вокру́г котла́ сидя́т лю́ди, оскорблённые и оби́женные судьбо́й. Пантеле́й расска́зывал, что в было́е вре́мя, когда́ ещё не́ было желе́зных доро́г, он ходи́л с обо́зами в Москву́ и в Ни́жний, зараба́тывал так мно́го, что не́куда бы́ло дева́ть де́нег. А каки́е в то вре́мя бы́ли купцы́, кака́я ры́ба, как всё бы́ло дёшево! Тепе́рь же доро́ги ста́ли коро́че, купцы́ скупе́е, наро́д бедне́е, хлеб доро́же, всё измельча́ло и су́зилось до кра́йности. Емелья́н говори́л, что пре́жде он служи́л в Луга́нском заво́де в пе́вчих, име́л замеча́тельный го́лос и отли́чно чита́л но́ты, тепе́рь же он обрати́лся в мужика́ и ко́рмится ми́лостями бра́та, кото́рый посыла́ет его́ со свои́ми лошадя́ми и берёт себе́ за э́то полови́ну за́работка. Ва́ся когда́-то служи́л на спи́чечной фа́брике; Кирю́ха жил в кучера́х у хоро́ших люде́й и на весь о́круг счита́лся лу́чшим тро́ечником. Ды́мов, сын зажи́точного мужика́, жил в своё удово́льствие, гуля́л и не знал го́ря, но едва́ ему́ ми́нуло два́дцать лет, как стро́гий, круто́й оте́ц, жела́я приучи́ть его́ к де́лу и боя́сь, что́бы он до́ма не избалова́лся, стал посыла́ть его́ в изво́з как бобыля́-рабо́тника. Оди́н Стёпка молча́л, но и по его́ безу́сому лицу́ ви́дно бы́ло, что пре́жде жи́лось ему́ гора́здо лу́чше, чем тепе́рь.
Thinking of his father, Dymov stopped eating and frowned. Sullenly, from under his brows, he looked round at his companions and his eye rested upon Yegorushka. “You heathen, take off your cap,” he said rudely. “You can’t eat with your cap on, and you a gentleman too!” Yegorushka took off his hat and did not say a word, but the stew lost all flavor for him, and he did not hear Panteley and Vasya intervening on his behalf. A feeling of anger rankled heavily in his chest at the hellion, and he made up his mind that he would do him some injury, whatever it cost him. After dinner, everyone sauntered to the wagons and lay down in the shade. “Are we going to start soon, grandfather?” Yegorushka asked Panteley. “In God’s good time, we shall set off. There’s no starting yet; it is too hot... O Lord, Thy will be done. Holy Mother... Lie down, little lad.” Soon there was a sound of snoring from under the wagons. Yegorushka wanted to return to the village, but reconsidered, yawned and lay down by the old man.	Вспо́мнив об отце́, Ды́мов переста́л есть и нахму́рился. Он исподло́бья огляде́л това́рищей и останови́л свой взгляд на Его́рушке. - Ты, не́христь, сними́ ша́пку! - сказа́л он гру́бо. - Не́што мо́жно в ша́пке есть? А ещё то́же ба́рин! Его́рушка снял шля́пу и не сказа́л ни сло́ва, но уж не понима́л вку́са ка́ши и не слы́шал, как вступи́лись за него́ Пантеле́й и Ва́ся. В его́ груди́ тяжело́ заворо́чалась зло́ба про́тив озорника́, и он пореши́л во что бы то ни ста́ло сде́лать ему́ како́е-нибу́дь зло. По́сле обе́да все поплели́сь к воза́м и повали́лись в тень. - Дед, ско́ро мы пое́дем? - спроси́л Его́рушка у Пантеле́я. - Когда́ бог даст, тогда́ и пое́дем... Сейча́с не пое́дешь, жа́рко... Ох, го́споди твоя́ во́ля, влады́чица... Ложи́сь, парни́шка! Ско́ро и́з-под возо́в послы́шался храп. Его́рушка хоте́л бы́ло опя́ть пойти́ в дере́вню, но поду́мал, позева́л и лёг ря́дом со старико́м.

July 15, 2022

Steppe, by Anton Chekhov

Tags: language chekhov ukraine

About Us

Latest Posts

Useful Links

Our Contacts

July 15, 2022

Steppe, by Anton Chekhov

Tags: languagechekhovukraine

About Us

Latest Posts

Useful Links

Our Contacts

Tags: language chekhov ukraine