Russian literature is rich with experiences of isolation: the three months that Alexander Pushkin was confined to his family’s Boldino estate during a cholera outbreak is judged one of the most productive of his life. Others, like Leo Tolstoy, rarely left their estates (which were, admittedly, quite a bit larger than the homes most Russians are stuck in today). Writers, publishers, and museums of literature have published some isolation musings under the hashtag #писательдома (writer at home).
«Я приказал никого не принимать и сижу в своей комнате, как бугай в камышах – никого не вижу и меня никто не видит. Этак лучше, а то публика и звонки оборвёт и кабинет мой превратит в курильню и говорильню. Скучно так жить, но что делать?»
“I have ordered that no one be let in and am sitting in my room like a bittern in the reeds. I see no one and no one sees me. And that’s for the best, because otherwise the public will tear out the door bell and my study would be taken over by smoking and chatter. It’s boring to live like this, but what to do?”
«Полдня запершись в своей узенькой комнатке, увешанной гравюрами и портретами, окруженная французскими книгами, она с головой уходила в иную эпоху, жила среди иных имен. <…> Быт, окружавшие ее люди – все было вдали. Все было только помехой к чтению. Лишь вконец устав, она выходила из своей комнаты, близоруко щурясь на всех и вся, с минуту смотрела, слушала, уж вновь готовая уйти в себя и к себе»
“For half the day, she shut herself in her cramped little room hung with etchings and portraits, surrounded by French books; she immersed herself in a different era, lived among different names… Daily life, her community, everything was far away. Everything was just a hindrance to her reading. Only when utterly exhausted would she exit her room with a nearsighted squint, look around at everyone and everything for a minute, listen, and then she was ready to recede back into herself and into her room.”
«Большой зал был любимой комнатой графини Софьи Андреевны. <...> Сам Толстой выходил сюда только к завтраку, к обеду и к вечернему чаю. Остальное время дня он проводил в своем кабинете. <...> Прославленный «отшельником», старик Толстой в действительности находился в таком живом и разнообразном общении с внешним миром, какого, наверное, не знали многие жители столицы. Книги, журналы, газеты всегда были к его услугам, всегда читались, перелистывались и просматривались. А переписка? Десятки писем ежедневно, сотни ежемесячно, тысячи ежегодно...»
“The large dining hall was Countess Sophia Andreyevna’s favorite room… Tolstoy came here only for breakfast, lunch, and evening tea. The rest of the time he was in his study… A renowned recluse, Tolstoy the old man was in fact engaged in a lively and diverse communication with the outside world that outdid even many denizens of the capital. Books, magazines and newspapers were always at his disposal; they were read, flipped through, glanced over. And correspondence? Dozens of letters daily, hundreds every month, thousands each year…”
«Мне скучно здесь. Без Вас, без Шуры и Кати, без друзей. Идет дождь тропический, стучит по стеклам. Я один. Вот и пишу, и пишу. Вечерами с Лёвой ходим в театр или ресторан. Он меня приучил пить чай, и мы вдвоем с ним выпиваем только 2 бутылки вина в день. За обедом и за ужином. Жизнь тихая, келейная.»
“I’m bored here without you, Shura and Katya, without friends. There is a tropical downpour battering the windows. I’m alone. So I write and write. In the evening, Lyova and I go to the theater or a restaurant. He got me in the habit of drinking tea, so the two of us only drink two bottles of wine between us every day. At lunch and dinner. Life is quiet, monk-like.”
«Итак, философский вопрос, поставленный Николаем Гавриловичем Чернышевским, сидящим в Петропавловской крепости, «Что делать?» остро встал перед нами. Но я отвечаю на него не на философском уровне, а на домохозяйственном. Итак, первое домашнее дело – разобрать углы. Их у меня не четыре, а гораздо больше. Первый подвиг, который я совершила в самом начале «новой жизни» – вычистила половики в прихожей, что давно уже приходило мне в голову. Потом пришлось почистить ванну. Вообще, уборка дома оказалась совершенно цепной реакцией – одно тянет другое, и конца нет.»
“And so, we are faced with the philosophical question pointedly posed by Nikolai Chernyshevsky when he was a prisoner in the Peter and Paul Fortress: ‘What is to be done?’ But my response is on the domestic rather than the philosophical level… My first victory, which I achieved at the very beginning of this ‘new life’: I cleaned the entryway doormats, which I’ve been thinking about for quite a while. Then I had to scrub the bathroom. In general, cleaning the house sets off a chain reaction, where one thing leads to another and it never ends.”
Russian Life is a publication of a 30-year-young, award-winning publishing house that creates a bimonthly magazine, books, maps, and other products for Russophiles the world over.
Russian Life 73 Main Street, Suite 402 Montpelier VT 05602
802-223-4955
[email protected]
